Меня отдали замуж в семнадцать лет. Я прожила с этим человеком сорок три года. А когда он умер, я впервые поняла что такое тишина
Зима в тот год пришла рано.
Я помню это отчётливо — помню как пахло первым снегом, сухо и остро, и как земля под ногами стала твёрдой за одну ночь, и как мать заплела мне косу утром того дня особенно туго, так что кожа на висках натянулась и я всю дорогу до церкви думала об этой боли а не о том что происходит.
Мне было семнадцать лет и я не знала Василия Кузьмича совсем. Видела два раза — на смотринах и потом ещё раз когда он приходил говорить с отцом. Высокий, тёмный, молчаливый. Смотрел на меня как смотрят на вещь которую собираются купить — внимательно но без особого интереса.
Отец сказал — хороший человек, непьющий, хозяйство крепкое. Мать сказала — привыкнешь.
Я привыкла.
Это заняло много лет но я привыкла.
Василий Кузьмич был человеком немногословным и справедливым, что в деревне считалось большой добродетелью. Он не пил, не гулял, работал от темна до темна и ждал того же от меня. Я работала. Вставала раньше него, ложилась позже, рожала детей и хоронила детей — двое из пятерых не выжили, это обычное дело было тогда, люди говорили не убивайся и я не убивалась, просто носила это в себе тихо и глубоко как носят камень на дне колодца.
Он никогда не бил меня. Это тоже считалось добродетелью.
Говорил мало — по делу, коротко, без лишнего. Я научилась читать его молчание как другие читают книги — это молчание означало доволен, это означало устал, это означало злится но сдерживается, это означало что-то случилось но он не скажет.
Сорок три года я читала это молчание.
Иногда мне казалось что я знаю его насквозь. Иногда казалось что не знаю совсем.
Наверное и то и другое было правдой.
Он умер в марте, быстро, без долгой болезни — лёг спать и не проснулся. Доктор сказал сердце. Я стояла у кровати и смотрела на него и думала что он выглядит спокойно. Спокойнее чем при жизни — при жизни он всегда был немного напряжён, как будто ждал чего-то. Теперь перестал ждать.
Дети приехали на похороны — все трое, с семьями, с детьми, с городскими лицами и городской одеждой. Они хлопотали вокруг меня, спрашивали как я, говорили что надо переехать к кому-нибудь из них, что одной нельзя, что дом старый и далеко от всего.
Я слушала и кивала и думала о тишине.
Дом был тихий. Впервые за сорок три года — по-настоящему тихий. Никаких тяжёлых шагов по утрам, никакого скрипа его кресла, никакого молчания которое надо читать и понимать и под которое надо подстраиваться.
Просто тишина.
Я не знала что с ней делать.
