Моя мать умерла и оставила нам дом. Мы с сестрой приехали разбирать вещи. К вечеру первого дня мы перестали разговаривать
Анна, 34 года
Я приехала первой.
Ключ лежал там где всегда — под третьей ступенькой крыльца, под кирпичом который мама называла своим банком. Я подняла его и подумала что надо было давно сказать ей что это ненадёжное место. Не сказала. Многое не сказала.
Дом пах так же как всегда — старым деревом, лавандой которую мама сушила пучками и развешивала везде, и ещё чем-то неуловимым, своим, что я не могла назвать словом но узнавала каждый раз когда возвращалась. Теперь возвращалась последний раз — потом дом продадут, так решили, так правильно, никто из нас здесь не живёт.
Я прошла по комнатам не снимая пальто.
В маминой спальне на тумбочке лежала книга с закладкой на середине. Я смотрела на эту закладку долго. Она не успела дочитать. Просто не успела — и всё, и закладка теперь будет лежать вечно на странице которую она не дочитала.
Я услышала машину во дворе и вышла встречать Олю.
Сестра вышла из машины и первым делом посмотрела на дом — не на меня, на дом. Я заметила это и ничего не сказала.
Оля, 38 лет
Анна стояла на крыльце и смотрела на меня с таким видом как будто я опоздала. Я не опоздала — мы не договаривались о времени. Но с Анной всегда так — она умеет молчать с упрёком, это её особый талант.
Я обняла её. Она обняла в ответ — коротко, аккуратно, как обнимают людей которых любят но не умеют показывать.
Мы такие обе. Мамино воспитание.
Внутри я сразу пошла на кухню — не знаю зачем, просто ноги сами. Кухня была мамина территория, её центр, здесь она была собой больше чем где-либо. Чашки на своих местах, полотенце на крючке, на подоконнике горшок с геранью которую она называла Клавдией.
Клавдия была жива. Политая, ухоженная.
Кто её поливал после того как мама попала в больницу — я не знала. Анна наверное. Анна всегда делала то что надо, молча и без благодарности, и обижалась что никто не замечает.
Я заметила. Просто никогда не говорила.
Мы тоже такие обе.
В первые часы мы работали молча — разбирали книги, складывали одежду, решали что кому. Это было странно и правильно одновременно — заниматься руками когда не знаешь что говорить.
К вечеру Анна нашла коробку.
Картонная, не большая, перевязана верёвкой — стояла в глубине маминого шкафа за зимними вещами. Анна вынесла её и поставила на стол и мы обе смотрели на неё молча.
На крышке маминым почерком было написано одно слово.
Потом.
Мы переглянулись.
— Это нам, — сказала Анна.
— Я понимаю, — сказала Оля.
Никто из нас не потянулся открывать.
За окном темнело, Клавдия стояла на подоконнике, в доме было тихо так как бывает тихо только в домах где только что кого-то не стало.
— Ты откроешь, — сказала Оля наконец.
— Нет, — сказала Анна. — Вместе.
Оля кивнула. Протянула руку к верёвке.
И в этот момент у Анны зазвонил телефон.
Она посмотрела на экран и лицо у неё изменилось — Оля увидела это отчётливо, хотя Анна сразу взяла себя в руки. Просто на секунду — что-то мелькнуло и исчезло.
— Мне надо ответить, — сказала Анна и вышла на крыльцо.
Оля сидела за столом и смотрела на коробку.
Потом.
Она не открыла её без сестры. Но пока Анна говорила на крыльце — тихо, почти шёпотом, хотя в доме никого не было — Оля думала о том что знает кто звонит.
И что Анна думает что она не знает.
Сёстры. Столько лет рядом и столько всего между ними — невысказанного, несделанного, неспрошенного.
Мама знала. Мама всегда знала.
Может в коробке были ответы.
А может — новые вопросы.
