Я запомнила войну по запахам. Хлеб который пекла мама последний раз. Шинель отца которую он оставил в прихожей. И ещё один запах, который я не могу назвать до сих пор
Вот что я знаю о войне.
Она приходит не сразу. Сначала приходят слова — по радио, в газетах, в разговорах взрослых которые замолкают когда ты входишь в комнату. Потом приходят люди — сначала чужие, потом знакомые, потом свои. Потом приходит тишина в тех местах где раньше был шум.
И только потом приходит она сама.
Мне было девять лет.
Это важно — не потому что девять лет это много или мало, а потому что в девять лет ты уже достаточно большой чтобы понимать что что-то происходит и ещё недостаточно большой чтобы понимать что именно.
Это особенный возраст. Я не завидую ему.
Отец ушёл в сентябре. Он стоял в прихожей в шинели которая пахла сукном и чем-то ещё — казармой, дорогой, тем что я не умела назвать в девять лет и не умею сейчас. Он обнял меня — крепко, дольше чем обычно. Потом маму — я отвернулась, это было не для меня.
Шинель он оставил на крючке.
— Возьму другую, — сказал он. — Эта старая.
Мама сказала хорошо. Я тогда не знала что это неправда — что шинель была нормальная, что он оставил её специально, что запах это всё что останется и он это знал.
Он знал.
Я узнала потом.
Слова — вот что спасало.
Мама читала мне вслух каждый вечер — даже когда было темно и свечей не хватало, даже когда есть было нечего и читать было трудно от голода, она всё равно читала. Голос у неё был тихий, ровный, и пока она читала казалось что всё остальное — за пределами этого голоса.
Я научилась жить внутри её голоса.
Это умение осталось со мной навсегда.
