Муж вышел на пенсию и я поняла что не знаю этого человека. Сорок два года вместе. А тут — как чужой зашёл
Валера вышел на пенсию в апреле.
Я готовилась. Читала статьи — как пережить когда муж дома весь день. Подруги пугали. Говорили — Люда, это испытание. Наташкин муж вышел на пенсию и она чуть не развелась на шестидесятом году жизни.
Я думала — ну мы не такие. Сорок два года прожили. Как-нибудь.
Первую неделю он ходил за мной по квартире.
Я на кухню — он на кухню. Я в комнату — он в комнату. Сядет рядом и смотрит. Молча. Просто смотрит.
На третий день я говорю:
— Валера, ты чего?
— Ничего, — говорит. — Просто сижу.
— Ты сорок лет не просто сидел.
— Ну вот теперь сижу.
На пятый день я не выдержала и уехала к подруге. Просто чтобы побыть без этого взгляда.
Вернулась вечером.
Зашла — тихо. Странно тихо. Обычно телевизор орёт.
Пошла искать.
Нашла его в кладовке.
Сидит на табуретке, вокруг него коробки, какие-то ящики, старые вещи которые я сто лет не трогала. И разбирает всё это. Аккуратно, методично.
— Валера, ты что делаешь?
— Разбираю, — говорит.
— Зачем?
— Люда, — говорит. — Ты знаешь что у нас в кладовке лежит лыжный ботинок. Один. Левый. С восемьдесят девятого года.
Я смотрела на него.
— Ну и что?
— И где правый?
Я не знала где правый.
Он посмотрел на меня с таким видом как будто это важно.
Я пошла на кухню пить чай.
Через неделю кладовка была разобрана, полки перевешены и всё подписано. Он сделал наклейки. Подписал каждую полку. Инструменты. Зимнее. Документы. Разное.
Я смотрела на эти наклейки и думала — сорок два года вместе, а я не знала что он такой.
Какой — такой? Я не знала как назвать.
Потом он взялся за антресоли.
Потом за гараж.
Потом позвонил сын и говорит — мам, папа мне написал что хочет помочь с ремонтом. Это нормально?
— Делай, — говорю. — Бери пока дают.
Однажды утром он встал раньше меня.
Я выхожу на кухню — стол накрыт. Каша, чай, бутерброды. И он сидит, ждёт, газету читает.
Я встала в дверях.
— Валера.
— Что?
— Ты когда последний раз завтрак готовил.
Он подумал.
— В восемьдесят шестом, — говорит. — Ты болела.
Я села за стол.
Каша была — ничего. Немного пересолена. Но я не сказала.
Он смотрел как я ем.
— Нормально? — говорит.
— Нормально, — говорю.
Он кивнул. Взял газету обратно.
Доволен.
В мае он записался в шахматный клуб.
Я не знала что он умеет играть в шахматы.
— Валера, ты играешь в шахматы?
— Играю, — говорит.
— Сорок два года — и ты ни разу не говорил.
— Ты не спрашивала, — говорит.
Я смотрела на него.
Сорок два года. Один лыжный ботинок. Шахматы. Наклейки на полках.
Кто этот человек?
Как-то вечером сидим, он говорит:
— Люда, а поехали куда-нибудь.
— Куда?
— Ну. На море. Мы давно не ездили.
— Давно, — говорю. — Лет пятнадцать.
— Вот, — говорит. — Поехали.
Я смотрела на него.
— Валера, ты всегда говорил что море это толпа и деньги на ветер.
— Говорил, — говорит. — Но я передумал.
