Внучка приехала ко мне на лето с телефоном, наушниками и видом человека который попал в ссылку. А уехала через два месяца и плакала на перроне
Маша приехала в июне.
Четырнадцать лет, длинная, бледная, с розовой прядью в волосах. Зашла, огляделась, и я видела по глазам — господи, два месяца здесь, как люди живут.
Дочка моя попросила — мам, побудь с ней. Им с мужем в командировку, не с кем оставить. Я говорю — конечно. Внучка всё-таки.
Внучка поставила чемодан, достала наушники и спрашивает:
— Баб, вайфай есть?
— Есть, — говорю. — Сосед Петрович раздаёт. Иногда.
Она посмотрела на меня.
— Иногда это как?
— Ну, — говорю. — Когда не спит.
Она села на диван с видом человека у которого отобрали всё.
Первые три дня она лежала в комнате и смотрела в телефон.
Я не трогала. Готовила, звала есть, она приходила, ела молча, уходила обратно. Вежливая — спасибо говорила, тарелку относила. Но как робот.
На четвёртый день я пекла пироги.
Она вышла на кухню — не ко мне, просто воды попить. Постояла. Понюхала воздух.
— Баб, это что?
— Пироги, — говорю. — С вишней.
Постояла ещё. Говорит:
— Можно посмотреть?
— Смотри, — говорю.
Подошла. Заглянула в духовку.
И вдруг спросила кое-что...
