Он позвонил в дверь в семь утра и сказал что пришёл чинить батарею. Я открыла в халате и без очков. А через полгода он забрал мои ключи
Я вообще не собиралась ни в кого влюбляться. Мне шестьдесят один, ноги гудят к вечеру, а главная радость дня — это когда сериал хороший и чай не остыл.
Сантехника вызвала дочка. Она живёт в другом городе, звонит каждое воскресенье, беспокоится. Я говорю — всё хорошо, она говорит — мам, у тебя батарея течёт третью зиму, я уже нашла мастера, завтра придёт.
Пришёл.
Виктор. Шестьдесят четыре года, крупный, немного сутулый, очки на верёвочке. Зашёл, разулся аккуратно, попросил тряпку под трубы. Я дала. Он лёг на пол в коридоре и начал что-то крутить, и я пошла на кухню ставить чайник — ну не стоять же над ним.
Потом он зашёл на кухню и говорит:
— Там ещё соединение плохое, надо бы завтра заглянуть.
— Заглядывайте, — говорю.
Заглянул.
И послезавтра тоже.
На третий раз я уже автоматически ставила две кружки.
Он был молчаливый. Не угрюмый, а просто — из тех людей, которые не говорят лишнего. Я всю жизнь прожила с человеком который говорил много и громко, поэтому эта тишина была как… ну не знаю. Как когда форточку открываешь и просто воздух.
Муж умер пять лет назад. Мы прожили тридцать восемь лет и я до сих пор не знаю, любила ли я его в конце или просто привыкла. Наверное и то и другое. Наверное это одно и то же.
Виктор как-то спросил — вы одна живёте?
Я говорю — одна.
Он кивнул и больше не спрашивал. Но на следующей неделе принёс банку варенья. Говорит — жена варила, много осталось, не выбрасывать же. Жена умерла три года назад. Рак. Он сказал это просто, без надрыва, но я увидела как он смотрит на банку секунду прежде чем поставить её на стол. Я это варенье потом долго не открывала.
Мы так и ходили друг к другу. То у него что-то, то у меня. Он чинил, я кормила. Дочка позвонила в воскресенье и говорит — мам, что-то голос у тебя другой. Я говорю — нормальный голос. Она говорит — нет, ты смеёшься как-то. Ну смеюсь. Он рассказывал смешно.
А потом был февраль, гололёд, я поскользнулась у подъезда и растянула ногу. Ничего серьёзного, но ходить было больно. Виктор узнал — не знаю от кого, мы живём в одном доме, у нас тут всё знают — и пришёл вечером с пакетом. Там была картошка варёная, селёдка и хлеб.
— Я не умею готовить красиво, — говорит. — Но сытно умею.
Я смеялась наверное минут пять.
Он сидел и смотрел на меня и тоже улыбался. Немного растерянно.
Вот тут я и поняла. Не захотела понимать, но поняла.
Через два дня он позвонил в дверь и говорит:
— Тамара, я хотел спросить. Только вы не обижайтесь если что.
Я говорю — спрашивайте.
— Можно я буду иногда заходить. Просто так. Не по делу.
Я стою в дверях и думаю — господи, шестьдесят один год, халат, ноги гудят — и вот.
— Можно, — говорю.
Он кивнул. Достал из кармана мои ключи — я давала ему когда нога болела, чтобы мог зайти если меня нет — и говорит:
— Тогда верну. Негоже просто так чужие ключи держать.
Положил на полочку в прихожей.
Я смотрела на эти ключи и думала — вот же человек. Вот же просто человек.
И тут он обернулся в дверях и сказал кое-что.
Тихо. Почти себе под нос.
После этого я закрыла дверь и долго стояла в прихожей не двигаясь.
