Comilfo
MAX ·
Человек – это не его работа. Человек — это не счёт в банке и не квартира. И даже не машина с яхтой. И мне почему-то кажется, что человек — это не одежда и не то, что он успевает съесть за день.
...Собака лежала на набережной.
Она давно ничего не ела, и живот противно урчал. Собственно говоря, он почти прижался к позвоночнику. Втянулся и стали видны рёбра на худом грязном теле. Набережная, где пёс свернулся калачиком у одного из пирсов, была полна людей.
Все проходили мимо с сожалением глядя на худое существо, обтянутое кожей, с выступающими рёбрами и позвоночником. Люди проходили мимо, иногда оглядываясь, и отводили глаза. Некоторые клали прямо перед мордой собаки еду. Но та, открыв глаза и, благодарно кивнув, даже не пыталась подкрепиться. Сил больше не было. Ничего больше не было. Ни желания жить, ни есть. Поэтому живот бормотал, что-то очень обидчивое.
Хлеб, котлетки и сосиски растаскивали вороны, чайки, коты и крысы. Собака смотрела на них и радовалась тому, как они жадно съедали её еду и с довольным видом разбегались и разлетались.
Но этим вечером, когда казалось, что долгожданное облегчение наступит уже скоро и все мучения закончатся, кто-то вдруг всунул прямо в открытую пасть кусочек сосиски. Собака открыла глаза и увидела большую ворону. Та стояла над ней и глядя левым черным, как ночь глазом, что-то настойчиво каркала.
Собака попробовала вытолкнуть сосиску языком, но ворона закричала и забила крыльями. Она заново впихнула в пасть кусок сосиски и требовательно каркнула. После чего несильно, но очень чувствительно клюнула собаку в ухо. Открыв оба глаза и застонав, та подняла голову и посмотрела на настойчивую птицу. Ворона стояла напротив, раскрыв крылья и приоткрыв клюв. При этом черная птица смотрела прямо в собачьи глаза.
Нехотя. Останавливаясь и давясь, собака стала жевать. Проглотить это было совершенно невозможно. Просто потому, что горло пересохло. Ворона наклонила голову и заглянув в собачью пасть каркнула и улетела.
Она прилетала ещё много раз, принося в клюве воду и заливая её в собачье горло. Пока сосиска не прошла туда, куда ей и следовало попасть. Потом птица приносила размоченный хлеб, кусочки пиццы и прочую снедь, которую ей удавалось добыть на улицах города.
Через пару дней собака, так и не оставившая этот мир, уже с нетерпением ждала свою новую подружку. И та не обманывала её и не заставляла долго волноваться. Она теперь жила прямо возле худой собаки. Спала рядом. Охраняла её от назойливых чаек, ворон, котов и крыс.
После нескольких столкновений вся живность причала сообразила, что лучше не связываться с большой черной птицей, обладавшей склочным характером, решимостью, отчаянной смелостью и клювом, твёрдым, как сталь, и острым, как нож.
А женщина, приходившая подметать причал и заодно подрабатывавшая уборкой на яхтах, во множестве стоявших тут, обратила внимание на необычную дружбу худой собаки дышащей на ладан и большой крикливой вороны.
Убравшись и выкроив десять минут, женщина садилась невдалеке от странной парочки и, положив поближе к собаке заранее приготовленный перекус из нехитрой снеди, которую она покупала за заработанные копейки, наблюдала.
Ворона внимательно разглядывала подношения, а собака ждала рядом. Она уже могла сидеть. И даже иногда пыталась лизнуть свою птицу. Но та, сурово каркнув, отодвигалась и, определившись с очерёдностью, принималась кормить свою подружку. Собака глотала кусочки, вложенные вороной в её пасть и почему-то по её худым и грязным щекам текли слёзы.
Женщина решалась ещё пару дней. Просто эта парочка так отвлекала её на работе, что надо было что-то делать. Вот она и сделала. Купила ошейник.
Подойдя вечером после двенадцатичасового рабочего дня к собаке, она присела на корточки и начала разговор. Она говорила и с собакой, и с вороной, внимательно наблюдавшей за происходящим. Женщина объясняла им, что особых разносолов у неё нет. Сама с вермишели на картошку перебивается, но…
продолжение ниже
