— Я же не на себя потратил — муж раздал родне 570 тысяч, которые тёща оставила жене на крышу
— Нина, ты только не пугайся, но у тебя в доме чужие люди, — голос Зои Михайловны в трубке звучал так, что пугаться хотелось немедленно. — Шторы мамины сняли, банки твои за калитку к мусорке вынесли. А меня даже во двор не пустили, сказали, тут не проходной двор.
— Какие ещё люди? — не поняла Нина. — Дом же закрыт, ключи только у меня и у Гены.
— Ну, значит, у Гены, — вздохнула соседка. — Там твоя свекровь командует, я её по голосу узнала. Она на всю улицу разговаривает, как будто в громкоговоритель.
Нина, которой весной исполнилось пятьдесят шесть, в ту субботу собиралась перестирать занавески, а вечером поехать в посёлок к маминым яблоням. Дом остался ей от матери два года назад, и это было единственное, что Антонина Павловна после себя оставила, если не считать старого гаража, небольшого вклада и привычки говорить правду в лицо. Гараж Нина продала, вклад закрыла и все деньги положила на отдельный счёт. Шестьсот двенадцать тысяч рублей предназначались на крышу. Старый шифер протекал в двух местах, и мама ещё при жизни говорила, что дом без крыши — как человек без шапки в мороз: вроде живой, а долго не протянет.
Гена трубку не брал. Нина доехала на электричке, прошла от станции через переезд и уже от поворота увидела, что калитка распахнута настежь, а во дворе стоит старенький универсал деверя. Стоял он аккуратно, ровно посередине маминых пионов.
— Ниночка, а ты чего без звонка? — вышла на крыльцо Тамара Ильинична в новом халате с золотыми пуговицами. — Мы тебя сегодня не ждали.
— Это мой дом, Тамара Ильинична, — напомнила Нина. — Я сюда с детства без предупреждения езжу.
— Твой, твой, кто ж спорит, — замахала руками свекровь. — Мы же не чужие. Гена сказал, дом пустой стоит, а мне врач свежий воздух советовал. Я ж не для себя, я ради Виталика больше. У мальчика жизнь не складывается.
«Мальчику» недавно исполнилось сорок девять. Он вышел следом в спортивных штанах, кивнул Нине вместо приветствия и полез в багажник машины что-то искать. За ним из дома выглянула незнакомая женщина лет под сорок с мокрыми после душа волосами, а из-за её спины — мальчишка с планшетом.
— Это Кристина, — представила свекровь. — И Егорка, сынок её. Они с Виталиком теперь вместе, так что ты уж будь поприветливей, не стой букой.
Нина зашла в дом и остановилась на пороге большой комнаты. Мамины льняные шторы с вышивкой, над которыми Антонина Павловна просидела целую зиму, исчезли. Вместо них висели блестящие золотистые портьеры с кистями, как в ресторане при вокзале. Сервант с маминой посудой куда-то пропал, на его месте на тумбочке стоял огромный телевизор. На маминой кровати в спальне были разложены чужие платья, а на подоконнике выстроились баночки с кремами.
— А сервант где? — спросила Нина.
— В сарае, — охотно отчиталась свекровь. — Он же старый, весь вид портил. И банки твои я вынесла, там всё прошлогоднее. Я тебе, Ниночка, одолжение сделала, место освободила. Кто ж столько варенья ест?
Варенье Нина варила по маминым рецептам и подписывала банки маминой ручкой, той самой, которой мама когда-то писала ей записки в школу. Она ничего не ответила, вышла за калитку, сложила банки в две сумки и отнесла их к Зое Михайловне в погреб.
Гена приехал через час, с пакетами из «Магнита» и с новым мангалом, купленным, видимо, для полноты счастья.
— Нин, ну что ты завелась, — сразу начал он, увидев лицо жены. — Мама попросилась на лето. Мне что, родной матери отказать? Дом всё равно простаивает, ты там раз в неделю бываешь.
— А спросить меня ты не пробовал?
Продолжение
