— Эту стену снесём, — свекровь стояла посреди гостиной и водила рукой в воздухе, будто уже держала кувалду.
— А вон там моя кровать встанет. У окна. Я люблю, когда утром свет.
Марина застыла в дверях с двумя пакетами продуктов. Вышла сорок минут назад. За картошкой и хлебом. А вернулась — в чужой план перестройки собственной квартиры.
— Тамара Васильевна, а вы как вошли?
— Так Дима ключи дал. Я же мать. Ставь пакеты, чего стоишь, сейчас чаю попьём.
В кухне на столе стояла чужая дорожная сумка на колёсиках. Рядом — пакет с вязаньем, очки, коробка с таблетками от давления. Не в гости пришла. С вещами.
Марина прожила здесь ровно пять месяцев. Они с Дмитрием взяли ипотеку на восемнадцать лет — двушка на окраине, седьмой этаж, вид на стройку и кусочек парка. Свои стены. После шести лет по съёмным углам, после хозяйских диванов и чужих обоев, которые нельзя было даже гвоздём тронуть.
И вот теперь посреди этих стен ходила свекровь и решала, какую снести.
Когда пришёл Дмитрий, Марина перехватила его в прихожей.
— Твоя мать привезла чемодан. Говорит, переезжает насовсем. Свою квартиру сдавать собралась.
— Она звонила днём. Сказала, поживёт чуток. Мам, ну, ей одной тяжело...
— Чуток — это сколько? И почему я узнаю об этом, придя из магазина?
— Да не успел я, Марин. Замотался. Пусть поживёт пару недель, осмотрится...
— А чемодан на колёсиках — это на пару недель?
Из кухни выплыла Тамара Васильевна с подносом.
— Димочка! Сыночек! — она обняла сына, прижалась. — Будем теперь вместе, как раньше. Помнишь, как я тебе блинчики пекла?
Дмитрий обмяк в материнских руках. Лицо разгладилось, стало мальчишеским. Марина смотрела на мужа и видела не взрослого мужчину, который полгода назад клялся строить с ней общую жизнь, а сына, который при первом «сыночек» растаял, как масло на сковородке.
Спорить при нём было бесполезно.
Жизнь перевернулась в одночасье. Свекровь вставала в шесть, гремела кастрюлями, включала радио на полную. Перемыла посуду по-своему, переставила банки с крупами, выкинула Маринину открытую пачку чая: «Такую пыль пить нельзя». По ночам смотрела сериалы — за стенкой от спальни.
Через неделю приехала золовка. С точно такой же дорожной сумкой на колёсиках — семейная, видимо, черта.
— Ой, Мариш, я ненадолго! Поживу недельку с мамой, ничего?
Вечером они втроём сидели на кухне, смеялись, вспоминали детство. Марина зашла налить воды. Разговор стих. Три пары глаз посмотрели на неё.
— Мариш, ты иди, иди, у нас тут семейное, — улыбнулась свекровь. — Чего тебе с нами скучно.
Марина взяла стакан и вышла. В спальне села на кровать и долго смотрела в стену. В собственной квартире ей указали, куда идти.
Той ночью сквозь стену доносились обрывки: «...а она Диме не пара...», «...городская, гонору много...», «...квартиру на двоих записали, надо бы переоформить, мало ли...».
Переоформить. Вот, значит, к чему всё.
Утром Марина встала в пять. Тихо собралась, сварила кофе, села у окна. За окном медленно светало над стройкой. Хватит ждать, что Дима разберётся. Хватит надеяться, что свекровь устанет и уедет. Это её квартира. И она в ней ютиться не собирается.
Допила кофе, достала папку с документами — договор ипотеки, выписку из реестра. Половина квартиры записана на неё. Её половина, заработанная бессонными ночами над отчётами, её зарплатой, её взносами. И поехала не на работу.
Нотариус, спокойная женщина в очках, внимательно выслушала, кивнула.
— Никто без вашего согласия не может вселять третьих лиц на вашу долю. Ни мать супруга, ни сестра. Они зарегистрированы?
— Нет.
— Тогда юридически это просто гости. Вы вправе определять, кто пользуется помещением.
Марина вышла с бумагами и с ясной головой, которой не было уже две недели. Вызвала Диму: «Срочно домой, важно».
Они расселись в гостиной. Свекровь — в центре, по-хозяйски. Лида — рядом. Дмитрий — на краю кресла. Марина осталась стоять.
