Если бы современному инспектору по охране труда показали наши детские развлечения, он бы поседел за пять минут и уволился в монастырь. Но для нас, босоногих архитекторов девяностых и нулевых, мир был огромной игровой площадкой, где не существовало гравитации, здравого смысла и страха перед столбняком.
Все начиналось с «штаба». Построить шалаш — это вам не в Minecraft кубики ставить. Это была серьезная геополитическая задача. В строительный ход шло всё: старые покрышки, найденные за гаражами ковры, которые пахли пылью времен и забвением, и, конечно же, силикатный кирпич.
Наш главный проект назывался «Цитадель». Мы строили его в кустах сирени за домом. Стены состояли из картонных коробок, которые мы «одолжили» у продуктового киоска. Крышей служил кусок линолеума, найденный на свалке. Внутри всё было по-взрослому: столик из перевернутого ящика, «диван» из соломы и, самое главное, пароль для входа. Самым обидным было то, что через три дня прошел дождь. Наша «Цитадель» превратилась в унылую кашу из мокрого картона, а роскошный ковер стал похож на гигантского слизня. Но мы не сдались — мы объявили, что это «дизайн в стиле руин» и продолжили играть в разведчиков, сидя в мокрой жиже.
У каждого из нас в детстве был период «великого некрополя». Стоило кому-то найти под деревом бедного воробья, павшего жертвой естественного отбора (или местного кота Васьки), как объявлялась всеобщая мобилизация.
Похороны птички превращались в государственную церемонию. Серега, как обладатель самого басовитого голоса, назначался «священником». Мы заворачивали воробья в самый красивый лист лопуха, клали в коробочку от монпансье и несли к заветному пустырю под старой ивой. Могилу копали палками с таким усердием, будто искали нефть. На холмике обязательно ставился крест из связанных веточек, а рядом выкладывался узор из битых стеклышек (нашего «золотого фонда»). Мы стояли с суровыми лицами, кто-то даже пытался выдавить слезу. Траур длился ровно пять минут, пока Сашка не кричал: «Смотрите, там у грузовика колесо отвалилось!». И всё — скорбь улетучивалась, а «кладбище» забывалось до следующей находки. Птички уходили в Вальхаллу под аккомпанемент наших радостных воплей.
Тарзанка — это был пропуск во взрослую жизнь. Наша висела над речкой-вонючкой, которая в ширину была метра три, но в глубину (как нам казалось) скрывала останки мамонтов. Снаряд представлял собой кусок потертого каната, примотанного к березе, которая росла под углом 45 градусов к воде.
Технология была проста: ты забираешься на дерево, обхватываешь канат ногами и летишь. Главное — вовремя отпустить. Если отпустишь рано — рухнешь на крапиву. Если поздно — впечатаешься в противоположный берег, который состоял из глины и битых бутылок.
Однажды Витька решил показать «высший пилотаж» и зацепился штанами за сучок прямо в момент прыжка. В итоге он не улетел в реку, а беспомощно повис вниз головой, как перезрелая груша, оглашая окрестности призывами к матери и обещаниями больше никогда не прогуливать математику. Мы спасали его всей толпой, едва не утопив в процессе, но смеялись потом до икоты недели две.
Это было время, когда лимонад «Буратино» был вкуснее любого элитного вина, а подорожник лечил переломы (по крайней мере, мы так верили). Мы не знали слова «гаджет», но знали, как добыть огонь из лупы и как сделать «секретик» в земле под стеклышком. И честно говоря, это было чертовски крутое время.
