— Да. Вот прямо пополам почти. Жалко, красивая такая, с золотым ободком.
— Ничего. Спасибо, что позвонили.
Она положила трубку и долго смотрела в стену.
Потом пошла к матери.
Галина Петровна сидела за столом и перебирала что-то в старой жестяной коробке из-под печенья — там у неё хранились нитки, пуговицы, старые квитанции. Нина с детства помнила эту коробку.
— Мам, одна чашка треснула.
Мать не сразу ответила.
— Которая?
— Виктор сказал — с золотым ободком.
Галина Петровна закрыла коробку.
— С розочкой на боку?
— Не знаю.
— Наверное, с розочкой. Там таких три было. — Она помолчала. — Это папина любимая была. Он всегда из неё пил.
Нина села напротив.
— Мам...
— Ничего. Чашка — это чашка. — Галина Петровна встала, поставила коробку на полку. — Собирайся, поедем.
Но Нина не вставала.
— Мам, ты зачем вообще сервиз везла? Прямо сейчас, так срочно?
— Тамарина внучка в субботу расписывается.
— Подождала бы, я бы на машине отвезла нормально.
— Ты бы нашла причину не везти.
— Это неправда.
— Правда, Ниночка. — Мать сказала это без злости, просто как факт. — Ты всегда находишь причину. То работа, то Данила, то машина не едет. Я уже не обижаюсь, просто сама стараюсь.
— Я не нахожу причин. Я занята.
— Я знаю, что занята.
Они помолчали.
— Собирайся, — повторила Галина Петровна. — Опоздаем.
В электричке было душно и пахло прогретым металлом. Нина взяла два билета, они сели у окна.
— Вот тут я и забыла, — сказала вдруг мать, кивнув на сиденье напротив. — На эту полку поставила, а когда выходила — не взяла. Замоталась.
— Как ты замоталась?
— Женщина рядом упала. Пожилая, сумки много. Я помогала ей встать, выходить помогала. Вот и вышла без чемодана.
Нина посмотрела на мать.
— То есть ты помогала чужой бабушке и забыла чемодан с бабушкиным сервизом.
— Выходит, так.
— Мам.
— Что — мам?
— Ничего.
Нина отвернулась к окну. За стеклом мелькали серые заборы, потом лес, потом опять заборы.
— Ты злишься, — сказала мать.
— Я не злюсь.
— Злишься. Я вижу.
— Мама, я не злюсь. Я... — Нина остановилась. — Я испугалась. Когда мне позвонили и сказали — забытый чемодан, Галина Петровна, электричка — у меня сначала вообще другое в голове мелькнуло. Плохое.
Мать помолчала.
— Это ты зря.
— Знаю, что зря. Но мелькнуло.
Электричка притормозила на маленькой станции. Вошли несколько человек, хлопнула дверь.
— Нин, — сказала мать негромко. — Я понимаю, что ты беспокоишься. Ты думаешь, я не понимаю?
— Не всегда.
— Понимаю. Просто я не хочу тебя лишний раз дёргать. У тебя своя жизнь, работа, Данила твой.
— Данила тут вообще ни при чём.
— При чём. Ты теперь всё время с ним, я рада, правда рада. Но ты стала... далеко.
— Мы живём в десяти минутах.
— Я не про расстояние.
Нина не ответила. Смотрела в окно. Мелькал лес.
— Пап умер три года назад, — сказала она наконец. — И ты ни разу не позвонила мне и не сказала — приедь, мне плохо. Ни разу.
— А ты ни разу не приехала просто так.
Это было правдой. Нина это знала.
— Мам...
— Не надо, Нин. — Мать взяла её за руку, коротко, и отпустила. — Мы обе такие. Колесовы. Сами справляемся.
— Иногда не надо справляться самим.
— Вот именно, — сказала мать. — Именно.
Электричка замедлялась. Депо было следующей остановкой.
Виктор оказался крупным мужчиной лет пятидесяти, с рыжими усами и виноватым видом. Чемодан стоял у него в каморке — жёлтый, с облупившимся уголком, действительно большой.
— Вот, цел практически. Только чашечка эта...
Он протянул её обёрнутой в тряпку. Галина Петровна развернула.
Чашка с золотым ободком и тремя маленькими розочками по боку. Трещина шла от края почти до донышка.
Мать долго на неё смотрела.
— Можно склеить, — сказал Виктор неловко. — Хороший клей возьмёте...
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Не надо.
Она завернула чашку обратно в тряпку и убрала в карман пальто.
— Оставлю себе. Остальные Тамаре.
— Мам, — тихо сказала Нина. — Ты же говорила — это папина.
— Вот и оставлю. Пусть дома стоит. Треснутая, зато дома.
