— Придется твою получку маме отдавать, — супруг нашёл решение проблемы
Света мыла посуду, когда свекровь вошла на кухню и, не глядя на неё, открыла холодильник. Постояла, разглядывая полки с таким видом, будто проводила инвентаризацию чужого имущества. Потом достала кефир, налила в кружку — именно в кружку, не в стакан, — и вышла, не сказав ни слова.
Света проводила её взглядом и выключила воду.
Три года. Три года она жила в этой квартире, где каждый угол был чужим, каждая вещь стояла не на своём месте — то есть не там, где поставила бы она, — и где между ней и Валентиной Николаевной давно установилось молчаливое перемирие, хрупкое, как первый лёд. Они не ссорились. Они просто существовали в параллельных плоскостях, изредка пересекаясь на кухне или в прихожей, обмениваясь ничего не значащими фразами о погоде или о том, купить ли хлеб.
Олег не замечал ничего. Или делал вид, что не замечает.
— Мама всю жизнь одна, — говорил он, когда Света осторожно заводила разговор о квартире. — Нам тут места хватает. Зачем деньги на ветер выбрасывать?
Деньги на ветер. Так он называл её мечту о собственном доме. О том, чтобы утром пить кофе в тишине, без чужих шагов за стеной. О том, чтобы повесить на стену картину, которая нравится ей, а не репродукцию Шишкина в тёмной раме, доставшуюся Валентине Николаевне от матери.
Зато машина — это не на ветер. Машину Олег хотел давно, говорил о ней со знанием дела, листал сайты объявлений, обсуждал с коллегами, какой двигатель лучше. Валентина Николаевна его в этом горячо поддерживала.
— На дачу как добираться? — говорила она. — На автобусе рассаду везти? Это же неудобство. А с машиной — красота.
Рассада. Света думала об ипотеке, о своих стенах, о том, чтобы однажды ночью не слышать, как свекровь кашляет за тонкой перегородкой, — а в итоге всё упиралось в рассаду.
Иногда Света думала: может быть, именно так и выглядит со стороны нормальная семейная жизнь? Люди притираются, люди уступают, люди учатся не замечать того, что мешает. Её мама, например, прожила с отцом сорок лет, и Света никогда не слышала, чтобы та жаловалась на тесноту или на свекровь — хотя свекровь, судя по редким рассказам, была та ещё. Просто терпела. Говорила: семья — это труд. Любовь — это труд.
Но разве труд — это вот это? Мыть посуду и чувствовать, как за спиной молча пьют кефир из кружки?
Она вытерла руки полотенцем и вернулась к себе.
В октябре всё изменилось.
Продолжение
👵🏼Бабушка у подъезда|Женские истории
