Я не ответила. Я просто положила руку поверх её ладони, той самой, тяжёлой, и мы так сидели, пока суп не начал убегать.
Николай пришёл вечером. Мать вызвала его коротким звонком, велев ехать немедленно. Он вошёл с натянутой улыбкой, увидел меня, увидел папку на столе и застыл на пороге, как вкопанный.
— Мам, это всё она выдумала, — выпалил он. — Она хочет нас поссорить, ты же знаешь, какая она...
— Замолчи, — сказала Антонина Петровна, и от этого тихого слова он вздрогнул сильнее, чем от крика. — Я тебя растила одна. Я на двух работах стояла, чтобы ты ни в чём не нуждался. А ты мне болезнь придумал. Родне в деревне глаза замазал. Жене в лицо врал, что семья для тебя главное. Вон из моего дома.
— Мама!
— Вон. Ключи положи на стол.
Он положил. Руки его тряслись. Он посмотрел на меня умоляюще, и я встретила этот взгляд спокойно. Впервые за долгое время мне не хотелось его жалеть.
Дальше события покатились сами, без моего участия. Антонина Петровна, суровая и непреклонная, обзвонила всю родню. Она не жалела сына и ничего не смягчала. Она рассказала про кредит, про выдуманную болезнь, про измены, про деревенских родственников, которые копили по крохам на долг, которого не существовало. Дядя Мирон, тот самый, что сидел тогда за столом и разглядывал тарелку, первым позвонил Николаю и сказал такое, что тот потом неделю не мог забыть. Марина, золовка, приехала ко мне в слезах и просила прощения за своё «все через это проходят». Тётка Зоя прислала длинное письмо, полное покаяния.
Николай остался один. Он скитался по знакомым, ночевал то на диване у приятеля, то на раскладушке у бывшего однокурсника. Друзья принимали его пару дней, а потом начинали отводить глаза и находить причины, почему больше не могут. Слухи в нашем городе разлетаются быстро. Девицы, на которых он тратил чужие деньги, исчезли сразу, как только деньги закончились. Инга перестала открывать ему дверь, а вскоре и вовсе съехала из нашего дома.
С разводом я не тянула. Суд прошёл спокойно, без криков и взаимных упрёков. Николай сидел в зале осунувшийся, в мятой рубашке, и ни разу не посмотрел в мою сторону. Когда судья огласила решение, я вышла на крыльцо и впервые за много месяцев вдохнула полной грудью. Совесть моя была чиста.
Кредит остался на человеке, который его брал. Я перестала платить за мужа, потому что платить мне было больше не за что. Долг, потраченный на чужие рестораны и чужие побережья, пусть возвращает тот, кто ими наслаждался. Вскоре Николая начали донимать коллекторы. Они звонили ему днём и ночью, писали по всем мессенджерам, приходили к знакомым, у которых он ночевал, и стояли под дверью. Он метался, занимал, просил отсрочек, но просить ему было не у кого. Вся родня знала правду.
А я жила. Тихо, спокойно, в светлой квартире с липами за окном. Я наконец выспалась. Купила себе красное пальто, которое мне всегда хотелось, и обнаружила, что женщина в зеркале выглядит так, будто вышла из долгого тёмного туннеля.
В ту субботу я проснулась от звонка в дверь. На пороге стоял Василий, огромный, смущённый, в чистой рубахе, с ящиком в руках. За его спиной, на лестничной площадке, топталась Ольга с перевязанной ниткой банкой.
— Мы тут по делам в город выбрались, — смущённо начал Василий. — Решили заглянуть.
— По делам, — улыбнулась Ольга.
Они втащили в прихожую ящик, и я ахнула. Творог в марлевых узелках, яйца в соломе, круг домашнего сыра, молоко в литровых бутылях, пучки зелени, банка с мёдом, тёмным и тягучим. От ящика пахло лугом и утренним дворовым воздухом.
— Это слишком много, — запротестовала я.
— Это мало, — отрезал Василий. — Ты нам глаза открыла, Лерка. Мы теперь всю жизнь тебе должны. А хозяйство наше, между прочим, на ноги встаёт. Антонина Петровна приезжала на днях, привезла денег, всё, что смогла собрать, и осталась помогать по хозяйству. Крышу уже перекрыли. Трактор вот чиним.
